Точка невозврата
Утро началось с уведомления. Телефон на тумбочке завибрировал ровно в шесть тридцать. Это был не будильник, а ежедневная сверка: «Микс» подтверждал, что устройство активно, аккаунт на месте, геолокация соответствует адресу регистрации. Если не подтвердить в течение пятнадцати минут — ничего страшного. Просто пометка в логе.
Андрей провёл пальцем по экрану, не открывая глаз. Подтвердил. Рядом, на соседней подушке, зашевелилась Лена.
Он встал, включил чайник. Пока вода закипала, открыл «Микс». Четырнадцать непрочитанных: рассылка от управляющей компании, напоминание об оплате ЖКХ, школьное расписание Мишки, уведомление от поликлиники, что пора пройти диспансеризацию. И внизу, серой плашкой: «Индекс обработки: стандартный». Он давно перестал обращать на неё внимание.
Домофон открылся по QR-коду. Аналоговые панели с кнопками демонтировали осенью в рамках программы цифровизации подъездов. Соседка Тамара Ивановна, которой было семьдесят восемь, два дня не могла попасть домой, пока внук не приехал и не настроил ей «Микс». Теперь она носила телефон на шнурке, как нательный крест.
На станции Андрей приложил смартфон к турникету. Зелёный. Прошёл. Мужчина перед ним получил жёлтый — стоял, тыкал в телефон, сзади напирала очередь. Жёлтый означал задержку обработки. Мог означать что угодно: обновление приложения, нагрузку на сервер. Или не что угодно. Андрей старался об этом не думать.
Он работал инженером на ММТС — Московском магистральном телекоммуникационном узле. Обслуживал маршрутизаторы, следил за каналами, чинил то, что ломалось. Раньше трафик выглядел как город с воздуха: тысячи огней, хаотичных, разноцветных — у каждого мессенджера свой протокол, свой порт, свой почерк. Сигнал, Вотсап, Телеграм — всё это были отдельные потоки, и Андрей различал их на мониторах, как музыкант различает инструменты в оркестре. Теперь трафик выглядел как плотина: один поток, один канал, один протокол. «Микс» забрал всё. Графики стали ровнее, предсказуемее. Начальство любило показывать эти графики на совещаниях — гладкие, выутюженные. Андрей смотрел на них и думал о реке, которую загнали в бетонный жёлоб. Управляемо. Мертво.
Телеграм закрыли последним — в марте.
Перед этим полгода шла артподготовка. Андрей помнил заголовки, потому что их зачитывали на планёрках — для «формирования осведомлённости». «Мессенджер, который выбирают террористы». «Экстремистские ячейки координируют действия через Telegram». «Дуров отказывается выдавать переписки подозреваемых». Потом — круглые столы, эксперты в галстуках, инфографика со стрелочками: вот террорист, вот его чат, вот Дуров, вот стрелочка. Убедительно — если не знать, как устроен трафик.
Андрей знал. Он видел логи каждый день. Если бы террористы действительно координировались через Телеграм, это было бы видно — всплески на определённых нодах, аномальные паттерны шифрования, нетипичные маршруты. Ничего этого не было. Был обычный человеческий шум: голосовые по три минуты, фотографии еды, ссылки на видео, стикеры, которые Андрей находил несмешными. Мемы, сплетни, поздравления с днём рождения. Но логи — это одно. Заголовки — другое.
Сначала заблокировали Сигнал — тихо, без объявлений. Просто перестал подключаться. Вайбер. Дискорд. Все, кто использовал сквозное шифрование без «сертифицированного модуля», стали техническими нарушителями закона о цифровом суверенитете. В феврале добили Вотсап — просто выкинули из национальной системы доменных имён. Для инженера вроде Андрея это выглядело как контрольный выстрел — не блокировка трафика, которую можно обойти, а стирание из адресной книги интернета.
Телеграм держался дольше всех. У него была инфраструктура, были прокси, были люди, которые умели обходить блокировки. Андрей был одним из них — знал, куда направить трафик, какие порты ещё живы. Но весной прокси закончились. Не потому что их заблокировали — а потому что за использование «несертифицированных средств связи» стали штрафовать. Не уголовно — административно. Пятьдесят тысяч рублей. Для кого-то — зарплата. Люди перестали рисковать.
Андрей удалил Телеграм в апреле. Молча, утром, перед работой. Положил телефон на стол и смотрел, как иконка с бумажным самолётиком исчезает с экрана. Лена спросила, что случилось. Он сказал: «Ничего, обновляю приложения».
Лена упала двадцать восьмого октября.
Она стояла на кухне, резала лук для супа, и вдруг звук падения. Андрей был в комнате, помогал Мишке с математикой. Прибежал на кухню, и увидел картину, от которой внутри похолодело: Лена лежала на полу, нож рядом, лук раскатился по плитке. Глаза открыты, но как будто не здесь.
Скорая приехала через двадцать минут — вызов через «Микс», единственный способ. Голосовой вызов 103 отключили в августе: «во избежание ложных вызовов и для повышения точности адресации». Теперь нужно было открыть приложение, выбрать «Экстренные службы», заполнить форму — ФИО, адрес, описание симптомов, согласие на обработку данных. Андрей заполнял форму, сидя на полу рядом с женой, с трудом попадая по кнопкам.
В приёмном покое попросили подтверждения через «Микс». Согласие на осмотр, согласие на госпитализацию, согласие на обработку медицинских данных. Каждое — отдельная форма, отдельный код. Андрей стоял у стойки регистратуры и нажимал «Подтвердить», «Подтвердить», «Подтвердить». Медсестра, не поднимая глаз, сказала: «Без подтверждения не имеем права начинать».
Лену положили в неврологию. Ишемическая атака, нужно обследование: КТ, МРТ, консультация кардиолога, консультация нейрохирурга. Направления — через «Микс». Андрей кивнул. Он знал систему. Он был терпеливый человек. Он справится.
Первые три дня всё шло нормально — насколько может быть нормальным лежать в палате на шесть коек с капельницей. Лена была в сознании, говорила, шутила даже: «Скажи Мишке, что я наконец-то высплюсь». Андрей приходил утром и вечером, приносил яблоки, заряжал ей телефон. На телефоне — «Микс». Без него Лена не могла подтвердить процедуры от своего имени.
На четвёртый день направление на КТ зависло.
Андрей увидел это в приложении: статус «В обработке». Спросил у медсестры — «Ждите, система обрабатывает». Спросил у врача — «Я не управляю очередью, это всё автоматизировано, направление должно прийти». Спросил в регистратуре — «Мы видим ваш запрос, он в очереди, ожидайте».
На пятый день подтверждение на МРТ тоже встало. «В обработке».
На шестой Андрей попытался записать Лену к кардиологу. «Микс» принял заявку, выдал номер — 4817. Ориентировочное время ожидания: не указано.
У Кирилла из транспортного цеха жена лежала в той же больнице месяцем раньше. Аппендицит, ничего сложного. Направление на УЗИ — в тот же день. Операция — через два. Выписка — через неделю. Андрей набрал Кирилла в «Миксе».
— Слушай, у тебя с направлениями проблемы были?
— А ты что-то специально делал? Куда-то ходил?
— Да нет. Заявку подал, всё само пришло.
Андрей положил трубку и долго смотрел на серую плашку в своём профиле. «Индекс обработки: стандартный». Потом открыл Ленин профиль — у неё тоже «стандартный». Но «стандартный» — это ведь не «приоритетный» и не «ускоренный». Что, если «стандартный» — это не стандартный?
На работе Андрей подошёл к Виталику.
Виталик Чернов работал не на узле, а рядом — администрировал часть бэкенда «Микса» по субподряду. Андрей точно не знал, что именно он делал, и Виталик не распространялся. Но иногда, когда они курили на пожарной лестнице, Виталик ронял фразы, от которых становилось нехорошо.
— Направления в больнице — через «Микс» идут. Как они приоритизируются?
Андрей рассказал про Лену. Виталик слушал, не перебивая. Потом затянулся, выпустил дым в потолок.
— Стандартный — это три. По пятибалльной.
— В смысле — тройка из пяти. Есть приоритетный — четыре. Есть доверенный — пять. А есть пониженный — два и минимальный — один. Тебе показывают «стандартный», потому что тройку решили не отображать цифрой. Но от неё зависит всё: скорость обработки документов, время отклика на заявки, очерёдность в любом государственном сервисе. Это не баг. Называется «адаптивная маршрутизация».
— Подожди. Это социальный рейтинг?
— Не рейтинг. Рейтинг — это когда тебе говорят: «У тебя столько-то баллов». Тут тебе ничего не говорят. Ты просто стоишь в очереди и не знаешь, что твоя очередь длиннее, чем у соседа. Документы «обрабатываются», платежи «проводятся», направления «в очереди». Тебе не отказано, просто всё медленно. Никакой цензуры, никакого ограничения прав. Только «технические задержки».
— Граф контактов. — Виталик бросил окурок в банку. — Не только твои. Контакты твоих контактов. Если ты общался с человеком, которого потом «пометили», — минус. Если этот человек общался с другим «помеченным» — тоже минус, но поменьше. Затухает с расстоянием, но не обнуляется. И удалённые контакты считаются. Ты же не думал, что «удалить» значит стереть?
Андрей подумал о своём Телеграме. О каналах, на которые был подписан. Об Олеге Маркине, с которым учились в институте, — Олег вёл канал про городскую политику, его признали «нежелательным автором». О Дине Завьяловой из волонтёрской группы — её задержали на акции протеста, потом отпустили, но пометка осталась. О десятках людей из чатов, о которых Андрей даже не помнил, — но система помнила.
— Вит. Лена лежит в больнице. Ей нужно КТ. Что мне делать?
Виталик посмотрел на него долго, как смотрят на человека, который наконец задал вопрос, которого от него ждали.
— Есть процедура. Неофициальная — официально никакого индекса не существует. Но если ты подашь заявление через «Микс» в раздел «Цифровая гигиена» — в настройках, в самом низу, — система предложит «верифицировать контакты». Проходишь по списку, отмечаешь «сомнительные связи», пишешь пояснение. Зачем общался, о чём, подтверждаешь, что не разделяешь. Если контакт «помеченный», система предложит расширенную верификацию.
— Написать, что знаешь об этом человеке. Где живёт, чем занимается, с кем общается. Что говорил тебе. Что ты считаешь его взгляды неприемлемыми.
— Послушай, — Виталик понизил голос, — это не донос. Это цифровая гигиена. Формально ты просто помогаешь системе уточнить данные. Не тебе решать, что с этим будет. Ты просто отвечаешь на вопросы.
Вечером Лена улыбнулась, когда Андрей зашёл в палату. Она похудела за эту неделю — резко обозначились скулы, под глазами появились синяки.
— Мне сегодня давление мерили четыре раза, — сказала она. — И каждый раз просили подтвердить в «Миксе». Я уже как автомат: разблокировать, код, подтвердить. Разблокировать, код, подтвердить.
— Нормально. Голова только. Врач говорит, КТ нужно, но очередь. Ждём.
Андрей кивнул. Он не стал говорить ей, что звонил в страховую, в департамент здравоохранения, в техподдержку «Микса». Везде одно: «Ваш запрос обрабатывается. Среднее время ожидания — не регламентировано».
Он сел на край кровати и взял жену за руку. Рука была тёплая, сухая. Живая. Человек, которого он знал двадцать лет. С которой они проспали рейс в Калининград и просидели ночь в аэропорту, играя в города. Которая научила Мишку читать ещё до школы, по вывескам магазинов — «МОЛОКО, видишь, Миша? Мэ-О-Лэ-О-Кэ-О». Теперь она лежит здесь, и между ней и томографом стоит невидимая стена, выстроенная из чужих алгоритмов и его старых контактов.
Уложив Мишку, Андрей сел за кухонный стол. Открыл «Микс». Настройки. Пролистал вниз. В самом низу, мелким серым шрифтом: «Цифровая гигиена».
Система предложила «проверить граф контактов для улучшения качества обслуживания». Интерфейс был мягкий, дружелюбный — скруглённые углы, пастельные цвета. Никакого давления, никаких угроз. Просто забота: «Мы хотим, чтобы ваши сервисы работали лучше».
Список контактов загрузился за секунду. Андрей думал, что увидит только текущих, из «Микса». Но система подтянула всё: старые номера, контакты из удалённого Телеграма, почтовые адреса, участников групповых чатов, в которых он когда-то состоял. Она помнила людей, которых забыл сам Андрей.
Красным были подсвечены четырнадцать имён. Рядом с каждым — треугольник с восклицательным знаком. «Контакт требует верификации».
Первым в списке стоял Олег Маркин. Друг. Институтский. Свидетель на свадьбе.
Андрей закрыл приложение. Открыл снова. Закрыл.
Пошёл в ванную, включил воду и долго стоял, упираясь ладонями в раковину. В зеркале — человек сорока трёх лет с мешками под глазами. Инженер связи. Муж. Отец. Человек, который всю жизнь делал правильные, скучные, надёжные вещи: не лез в политику, платил налоги, чинил маршрутизаторы. Человек, от которого теперь требовалось так мало. Всего-то — нажать несколько кнопок.
На следующий день он попытался позвонить Олегу. Номер «вне зоны действия сети». Уехал? Задержали? Отключили? В «Миксе» у Олега не было профиля — а это значило, что профиль заблокирован. Других объяснений не существовало.
— Вит, а если я просто жалобу напишу? На задержку. Официально, через Госуслуги.
— Напиши. Ответят через тридцать рабочих дней. «Обращение рассмотрено, нарушений не выявлено».
— Главврач не управляет очередью. Очередь — в «Миксе». Он может написать ходатайство, которое пойдёт тем же маршрутом, с тем же индексом. Андрей, ты инженер. Ты понимаешь архитектуру. Это не баг, который можно обойти. Это фича. Единственный способ изменить маршрут — изменить входные параметры.
— Я не буду ничего писать про Олега.
— Олега уже нет в системе. Что бы ты ни написал, ему хуже не станет. А жене станет лучше. Простая логика.
— Послушай. — Виталик говорил тихо, спокойно, как говорят с человеком на краю. — Ты думаешь, что тебе предлагают сделать что-то ужасное. Но посмотри иначе. Система уже знает всё, что ты мог бы ей сообщить. У неё есть логи, метаданные, связи. Ей не нужна информация. Ей нужно подтверждение. Твоё согласие. Твоя подпись под тем, что она и так знает. Ритуал.
— Если это ритуал, зачем он нужен?
— Потому что система работает не на данных. Она работает на согласии. Пока ты не нажал кнопку, ты внешний элемент. Непредсказуемый. Можешь создать шум. А когда нажал — ты внутри. Соучастник. Тебе больше некуда жаловаться, потому что ты часть того, на что мог бы жаловаться. — Он усмехнулся. — Изящно, правда?
На двенадцатый день Лене стало хуже.
Утром она не узнала Андрея — смотрела несколько секунд, как на чужого. Потом узнала, улыбнулась: «Прости, голова мутная». Врач отвёл его в коридор.
— КТ нужно было сделать неделю назад. Я пишу ходатайство каждый день — не проходит. Что-то с вашей учётной записью, я не знаю, что именно. — Врач говорил быстро, не глядя в глаза. — Я не вижу ваших параметров. Только приоритет — низкий. Я не могу это изменить. Я врач, а не администратор.
— Что будет, если не сделать КТ?
Андрей вышел из больницы. Конец ноября, первый снег, мелкий, колючий. Он сел на лавочку у входа, где курили санитары, и открыл «Микс». «Цифровая гигиена». Четырнадцать красных имён.
Олег Маркин. Дина Завьялова. Рашид Ахметов, бывший сосед, уехал в Грузию. Полина Степанова, журналистка, пропала из соцсетей. Ещё десять человек, которых Андрей знал хуже, — участники чатов, коллеги по прошлой работе, случайные знакомые.
Система предложила три действия. Первое: «Отметить контакт как случайное знакомство». Второе: «Предоставить дополнительные сведения о контакте». Третье: «Подтвердить отсутствие связи и дистанцироваться публично».
«Публично» означало: заявление появится в его профиле «Микса», видимом для всех контактов. «Я, такой-то, подтверждаю, что не поддерживаю связь с таким-то и не разделяю его взгляды и деятельность».
Андрей думал об Олеге. Как жили в одной комнате в общежитии четыре года. Как Олег помогал ему готовиться к экзаменам, потому что Андрей засыпал над учебниками. Как Олег приехал на свадьбу из Петербурга, и поезд опоздал на три часа, и он вбежал в ЗАГС в кроссовках, с кольцами в кармане куртки. Как постепенно отдалились — не поссорились, просто жизнь развела. Олег ушёл в журналистику, Андрей — в инженерию, встречались всё реже. Последний раз виделись два года назад — пили пиво. Олег говорил, что хочет уехать, Андрей слушал и не знал, что сказать.
Олег уже «вне зоны действия сети». Ему всё равно.
Но Андрей знал, что это неправда. Не всё равно, и не потому что Олег узнает, а потому что сам Андрей будет знать.
А потом он подумал о Лене. О том, как она утром смотрела на него и не узнавала. О Мишке, которому девять и который каждый вечер спрашивает: «Пап, а когда мама вернётся?»
Он нажал «Подтвердить отсутствие связи и дистанцироваться публично».
Система попросила пояснение — свободное поле, двести символов. Андрей написал: «Не поддерживаю связь. Не разделяю взглядов». Восемь слов. Двадцать лет дружбы уложились в восемь слов.
Потом Дина, Рашид, Полина… Четырнадцать имён, четырнадцать раз «Подтвердить», четырнадцать раз «Не разделяю». Каждое нажатие давалось легче предыдущего. Это было самое страшное.
Когда он закончил, экран мигнул. Плашка обновилась: «Индекс обработки: обновляется». Через минуту: «Индекс обработки: приоритетный».
Андрей сидел на лавочке, смотрел на слово «приоритетный» и чувствовал, как внутри что-то тихо гаснет. Не со взрывом, не с болью. Просто гаснет, как экран телефона, когда истекает время ожидания.
Через час пришло уведомление: «Направление на КТ головного мозга подтверждено. Дата: 30 ноября. Кабинет 214».
Он зашёл в палату. Лена спала. Андрей сел рядом, положил руку на одеяло, туда, где угадывалась её ладонь. Посидел так. Достал телефон, открыл «Микс», перечитал свои заявления — четырнадцать одинаковых текстов, четырнадцать одинаковых формулировок. Всё в его профиле, открыто, навсегда.
Он подумал: Олег бы понял. Олег всегда был великодушный, он бы сказал: «Ты всё правильно сделал, у тебя жена, сын, какие вопросы». Олег бы понял. Но Андрей знал, что думает это для себя. Не для Олега. Олег уже ничего не скажет. И не потому что мёртв, а потому что «вне зоны действия сети», что в новом мире означало примерно то же самое.
— Только пришёл. Томографию назначили, на послезавтра.
— Наконец-то. А то я уже думала — забыли про меня.
Она улыбнулась. Андрей улыбнулся в ответ. Улыбка получилась правильная — он проверил, — и это тоже было страшно: что он уже следит за собственной мимикой.
Телефон завибрировал. Уведомление от «Микса»: «Благодарим вас за участие в программе цифровой гигиены. Ваш вклад помогает делать сервисы лучше для всех».
Андрей прочитал. Закрыл. Погасил экран.
За окном шёл снег — первый, ноябрьский, который к утру растает и оставит после себя грязную воду. Рядом ровно дышала жена.